пользе кризиса, необходимости создания интеллектуального театра и о грядущих
международных проектах
Главный режиссёр Театра юного зрителя Туфан Имамутдинов
Ольга Гоголадзе — Казань
Имя Туфана Имамутдинова прогремело этим летом на всю театральную Казань после премьеры спектакля «Любовь людей». Многие зрители, выходя из партера, признавались, что не испытывали подобных потрясений уже много лет. Пронзительная, душераздирающая постановка в буквальном смысле заставила рыдать даже взрослых, солидных мужчин. Неудивительно, что Туфану сразу предложили место главного режиссёра Театра юного зрителя (ТЮЗ), которое после смерти Владимира Чигишева пустовало целых полтора года. Однако, о вступлении в должность молодого режиссёра официально объявили только под конец года.
Скромный, целеустремлённый, чётко идущий к своей цели, он стремится вывести ТЮЗ на совершенно новый уровень. В эксклюзивном интервью KazanFirst Туфан Имамутдинов рассказал о пользе кризиса, необходимости создания интеллектуального театра и о грядущих международных проектах. И, конечно, о том, с чего всё начиналось.
– Как вы решили пойти учиться на режиссёра?
– Да никак! Куда-то же надо было двоечнику идти… Поэтому мне была прямая дорога в творческий вуз. Если бы пришлось поступать по результатам ЕГЭ, то я бы на заводе всю жизнь работал.
– Вы, наверно, в школе постоянно участвовали во всех постановках?
– Нет, я до 11 класса вообще не увлекался театром. Видел всего два спектакля, один из которых не помню. А во время второго мы с одноклассниками переговаривались, дёргали девчонок за косички, смеялись и, конечно, даже не смотрели на сцену.
– Как же вам тогда удалось закончить режиссёрский факультет ГИТИСа?
– После окончания школы я поехал поступать в Казань, но меня здесь не приняли. Потом поехал в Елабугу, в училище культуры. Там учили сразу и на актёра, и на режиссёра, и на бутафора. И только через три года я поехал в Москву, в университет культуры и искусств. Тогда не было скоростного интернета, обычный-то был не у всех. И я даже не знал, какие театральные вузы есть в Москве. Слышал про то, что Станиславский основал МХАТ, да и всё. Поэтому мне казалось, что выше МГУКИ ничего нет. Приехал, год проучился там, заодно выяснил, что есть куда более серьёзные учебные заведения, где преподают гениальные мастера. И только после этого поступил в ГИТИС. Мне тогда был 21 год, и я оказался там одним из самых молодых на потоке.
– А с какой формулировкой вас не приняли в казанский вуз?
– Никто ничего не объяснял, разумеется. Просто не подошёл, да и всё.
– Какая ирония, в Казани вам отказали, а сама Галина Волчек позвала в «Современник». Кстати, почему вы оттуда ушли?
– Меня переманили в «Театр Наций». У них там два основных потока: работа с мировыми звёздами режиссуры и с дебютантами. Я попал под второе направление и поставил там три спектакля.
– В Москве вам удалось посотрудничать со многими знаменитыми актёрами, а сейчас в вашем распоряжении хоть и не менее талантливые, но всё же, не такие известные артисты. Рабочий процесс чем-то отличается?
– Да, в ТЮЗе есть настоящая семейность. В столичных театрах поток взаимоотношений, взаимовливаний несравнимо сильнее. Ты знакомишься с актёрами на кастингах, на пробах, на проектах, на праздниках, корпоративах, вечеринках. Очень большой поток информации позволяет всегда быть на связи со всеми, постоянно иметь выходы на «нужных» людей. С другой стороны, знаменитые актёры интересуются всем и сразу, и в итоге они находятся одновременно везде и нигде. Работать с такими людьми довольно сложно, ведь хочется, чтобы к твоей работе относились трепетно, с душой. А для них это просто конвейер. В то же время, это оттачивает дипломатические качества: учишься договариваться и находить компромиссы. С этого и начинается демократия.
– Почему вы вернулись в Казань?
– В Москве всегда нестабильно. А в Казани есть стабильность. Очень уютный город, всё близко. В Москве пока с одного конца города на другой доедешь на метро, пройдёт два часа. Да и вообще, зачем всё время бежать, толкаться, работать локтями? Это очень выматывает.
– Многим творческим людям наоборот нравится жить одним днём…
– Это вопрос цели и средств. К чему приводит жизнь без определённости? К надгробному камню. Жил-жил моментом, а старость будешь коротать в доме престарелых для актёров. Цель в жизни, её миссия должна быть глобальнее, чем перманентный творческий поиск и драйв. Это всё равно, что ставить спектакль без сверхзадачи. Если её нет, то люди выйдут под впечатлением от спецэффектов, но через пять минут о нём забудут.
– Вы такой молодой режиссёр, но у вас невероятно серьёзные постановки. Одна только «Любовь людей» чего стоит… Как вам это удаётся?
– Не знаю, просто ставлю так, как мне кажется нужным ставить этот материал. Главное, чтобы пьеса нравилась. Серьёзная она или нет — не задумываюсь. Я и комедии люблю, раньше часто их ставил. Потом перешёл на драму. Трагедии в классическом понимании пока не ставил, ну разве что отрывки из Шекспира в ГИТИСе.
– Вас больше привлекает классика или современная драматургия?
– Классика, она всегда была у меня на первом месте. Хотя и у современных авторов есть вещи, которые я не против поставить. Например, у Ивана Вырыпаева. Хотя, история с одной его пьесой у меня длится очень давно, но всё никак не удаётся её реализовать. Это неожиданная, жёсткая драматургия, актёрам она не нравится.
– То есть, вы ориентируетесь на мнение актёров при выборе пьесы?
– Вообще — нет, но в том театре художественный руководитель пошёл навстречу актёрам и решил, что ставить этот спектакль мы не будем. Мне вот не важно их мнение, если я понимаю, что зрители должны это увидеть. Артисты ведь не для себя играют, а для людей, которые приходят в театр. Допустим, «Любовь людей» актёры тоже не приняли. До моего прихода в ТЮЗе был художественный совет, который состоял из 10 человек. Они читали пьесу и выносили вердикт, будет в театре такой спектакль или нет. Из десяти актёров только один был «за». Но я сел, рассказал им свою идею, показал первые наброски, и мне удалось их переубедить. Сейчас мы распустили худсовет.
– Почему? Это же демократия в чистом виде.
– Он нужен, когда нет главного режиссёра. А если у меня и у худсовета одинаковые полномочия, то это уже анархия. Каждый тянет одеяло на себя. Как ни крути, политику театра должен определять один человек, который знает, по какой дороге идти. Актёрам важно просто доверять ему.
– Вам доверяют?
– Мне кажется, да.
– А каково работать, когда половина актёрского состава старше вас?
– Они всё понимают. Взрослые актёры все из поколения Цейтлина, поэтому знают, что такое режиссёр. У них глаз намётан, они сразу видят настоящего руководителя и относятся очень уважительно. Мы легко находим общий язык.
– Вы говорили, что тоталитаризм в театре больше не работает. Что вы понимаете под этим?
– Есть режиссёры-диктаторы, которых прекрасно помнят актёры советских времён. С нынешним поколением это уже не срабатывает. Могу привести в пример театр на Таганке, который гремел на весь Союз и даже на весь в мир. Но в 90-е годы, когда мы перешли на новую систему ценностей, этот театр, в котором так и остался тоталитарный режим, просто «сдулся». Там полный раздрай, непонимание, путчи. Сейчас от него осталась только легенда.
– А в чём причина таких перемен?
– Другая система сразу отражается на построении любой организации, будь то театр или фабрика. Когда меняются ценности — меняется всё. В том числе, способ работы, отношение к работе, отношение друг к другу. Выросло новое поколение. Ими уже нельзя просто так командовать. Они привыкли, что с ними договариваются. Все начали просвещаться, понимать свои права и обязанности, требовать законного обращения.
– Что ближе лично вам? Диктатура или компромисс?
– Не могу сказать, что я в душе диктатор. Это значило бы, что есть только я и мой мир, а остальных не существует. Посмотрите на 20 век, он же весь об этом. Надо учиться на ошибках прошлого и не заходить в одни и те же «коридоры», зная, что они не работают.
– Вы упоминали, что теперь ТЮЗ будет ставить актуальные пьесы. Что вы вкладываете в это понятие?
– Есть болезненные темы, которые будоражат всех. Люди начинают задумываться о каких-то простых вещах, например: «Откуда в мире столько жестокости?», «Почему это с нами происходит?». Когда человека вытаскивают из состояния комфорта, возникают вечные вопросы. А поскольку зритель начал думать, то и театр ему нужен интеллектуальный.
– Получается, кризис — это полезно?
– Почему бы и нет? Когда у людей всё хорошо, они просто дрейфуют, не двигаясь вперёд. Но стоит немного «раскачать лодку», как начинается самое интересное. Мы приходим к выводу, что такая огромная страна могла бы и сама обеспечивать себя продуктами, производить товары. И все начинают предпринимать какие-то конкретные шаги для решения этой проблемы. Значит, мы выкарабкаемся, не будем ни от кого зависеть и станем самодостаточными. Если бы не кризис, проблема бы не всплыла никогда. А так мы будем вкладываться в фермерские хозяйства, выращивать овощи, фрукты и так далее.
– В своих спектаклях вы стремитесь дать ответы на вопросы или же задать новые?
– Система готовых ответов ушла вместе с тоталитаризмом. Никто больше не даёт ответов, не говорит в конце спектакля: «Мораль сей басни такова». Ведь в этом случае у зрителя нет вариантов, кроме как принять уже готовый вывод. А вот когда ты задаёшь вопросы, и публика сама решает, какие существуют ответы — это, на мой взгляд, правильнее.
– Может быть, вы несколько переоцениваете зрителя?
– А почему я должен считать их глупее себя? Даже дети, выросшие на инстаграме и гугле, совсем не потерянное поколение. Они знают такие вещи, о которых я никогда в жизни не слышал. У нас не было элементарных энциклопедий, а в их распоряжении информация обо всём мире. И они ей пользуются! Поэтому им спокойно можно давать серьёзные темы, над которыми надо долго думать, рассуждать.
– А вам близка концепция «тотального театра», когда спектакли ставят прямо на улицах?
– Это всегда вызов, почему нет? У меня есть это в планах.
– Ещё вы говорили, что хотите пустить в театр «свежую кровь». По какому принципу вы будете отбирать актёров? Объявите всероссийский кастинг или приоритет будет отдаваться татарстанским артистам?
– Проблема заключается в том, что у ТЮЗа нет служебных квартир. Поэтому если кто-то приедет из другого города и найдёт здесь жильё, то мы будем рады принять этого артиста в свою труппу. Если же у него будут проблемы с квартирой, то, увы, театр ничем не сможет помочь. В остальном ограничений нет. Другое дело, что я не сторонник поиска новых людей на кастингах. Надо ходить на спектакли и смотреть на актёров в деле. Человек может гениально прочесть стих, но когда начинает работать с серьёзной драматургией, от его «таланта» остаётся только пшик. А ведь если я беру артиста в труппу, это налагает на меня ответственность. Я обязан давать ему роли, обеспечивать постоянную занятость. Если он плохой актёр, зачем я буду ломать его судьбу? Может быть, его профессия вообще художник или слесарь? А я тешу его надеждой, годами даю крошечные роли, трачу его время. Зачем?
– Неужели государство не помогает ТЮЗу с жильём или дополнительным финансированием?
– Нет, поддержку оказывают только академическим театрам.
– Как ТЮЗ будет развиваться дальше? У вас уже есть концепция?
– Я хочу сделать большой международный проект к 70-летию Победы. Пока это всё на уровне идей, но как только появится конкретика, я сразу сообщу. Вообще, хочется поднять уровень театра. Обязательно сделать реконструкцию здания, потому что нам очень нужны спектакли малой формы, которые мы бы ставили на малой сцене. Они необходимы, чтобы свободно ездить на международные фестивали, не обременяя себя вагонами декораций. Это хорошо и для поднятия престижа театра, и для того, чтобы актёры видели другую игру, учились, узнавали новое. Взять, к примеру, Германию. Там работают в сотне различных техник, а мы зациклились на Станиславском. Он — наш гуру, «шаг вправо — шаг влево — расстрел». Мы боимся даже пробовать что-то новое!
– Что, если наши зрители просто не поймут этого?
– Вы думаете, в Германии сразу всё приняли? Публику надо воспитывать. Мы будем двигаться поэтапно. Сделаем один проект, посмотрим, как он работает. Если какие-то шестерёнки не совпадут — учтём это, примем во внимание. И сделаем следующий шаг. Тогда будет результат.
– Актёры уже заразились вашим энтузиазмом?
– Они ещё не знают об этих планах (смеется). Я пока ничего не оглашаю, потому что нужно утверждать все планы в министерстве [культуры РТ]. Бросать слова на ветер не хочется.
– Зарплаты тоже вырастут, когда театр выйдет на международный уровень?
– Только если улучшится результат. И дело не только в посещаемости, нужно брать новые планки: ездить на гастроли в Европу, побеждать на престижных фестивалях. При этом, акцент нужно делать именно на качестве, у нас нет цели «прогреметь» на весь мир. Ведь это не трудно, можно элементарно вывести всех актёров голыми на сцену. Но зачем? Лучше сразу браться за серьёзные проекты.