В Казань на два дня вернулся полюбившийся татарстанскому зрителю балет «Грек Зорба». Главную партию исполнил премьер Большого театра Игорь Цвирко. В уютной атмосфере ресторана Luciano мы встретились с Игорем, чтобы поговорить о том, что такое балет сегодня.
— Игорь, вы выступили у нас на сцене Театра оперы и балета им. Мусы Джалиля в балете «Грек Зорба». Это балет о страсти, свободе и трагедии. Как вы прочувствовали Зорбу в себе? Что он для вас — как личность и как образ?
— Если честно, для меня это был большой внутренний вызов. Благодаря различным обстоятельствам я оказался в Казани и познакомился с потрясающим хореографом, постановщиком Лоркой Мясиным. Для меня этот спектакль, этот образ стал каким-то подходящим в нужный момент моей жизни. Потому что этот персонаж, во-первых, грек. Во-вторых, он с богатым жизненным опытом. Я очень часто в каждых своих ролях чему-то учусь у героев. И вот, наверное, Зорба является одним из самых главных и ключевых персонажей, которые оказались в моей жизни в прошлом году. Он научил меня внутреннему душевному спокойствию, принятию себя и этого мира.
— Зорба также учит жить «здесь и сейчас». Получается ли это у вас вне сцены?
— Этот год стал для меня годом переосмысления. Мне исполняется 36 лет. Это, скажем, пик для артиста, когда тело ещё может и опыта уже достаточно для того, чтобы получать удовольствие на сцене, свободу. И это некий этап переосмыслений именно моего внутреннего восприятия мира. И для меня, знаете, как-то всё сложилось в одну точку. Поэтому, конечно, я не буду скрывать, не всегда получается, но стараюсь быть открытым, свободным, насколько это возможно. Ну и, конечно, просто хотя бы получать удовольствие даже от плохой погоды.
— Что было самым трудным при подготовке к роли Зорбы — технически, эмоционально, энергетически? Как вы готовились к роли? Читали ли книгу Н. Казандзакиса? Смотрели ли фильм с Энтони Куинном?
— Безусловно, я смотрел фильм с Энтони Куинном. Изначально мне показалось, что как будто «Грек Зорба» — это какая-то недосказанная история. Я его смотрел один раз, потом спустя какое-то время пересматривал. И уже восприятие идет абсолютно по-другому. Потому что, мне кажется, Энтони Куинн сделал героя настолько простым и понятным для каждого, при этом и философски очень доступным. Здесь нет никакого тяжелого или глубокого анализа, копания. Нет, просто про человеческий дух, про то, что земля — это земля, из которой мы рождаемся. И самое важное для него — в моменты самого большого счастья — говорить: «Джон, давай танцевать! Давай танцевать!». То есть для него танец — это вершина апогея человеческих эмоций, человеческого счастья. Он танцует в своей небольшой лачуге, но при этом он абсолютно счастлив. Но этот момент тяжело показать на сцене не потому, что нужно танцевать интенсивно или постоянно, нет, а потому, что необходимо сделать так, чтобы зритель ощутил это состояние, ощутил этот дух. Как говорит Лорк, главное — показать дух. Эмоции, харизма — это всё есть.
— Балет — это всё-таки жанр без слов. Как показать тот самый дух? Ведь «Зорба» — спектакль очень разговорный, по сути. Как вы «говорите» с залом без текста?
— Мой педагог, Евгения Герасимовна Фарманянц, всегда говорила, что самое важное для артиста — это глаза. Если глаза чистые, наполнены искренностью, то и зритель почувствует. Другой мой наставник, с которым мы работали в спектакле «Гамлет», говорил: даже любой маленький жест, если он правдив, то зритель его увидит. Нужно быть просто, мне кажется, честным и искренним в музыке и в тех обстоятельствах, которые предлагает сам спектакль, и тогда получится тот самый дух. Наверное, даже больше — какая-то особенная аура. С самого начала в спектакле всё пропитано настоящей, мне кажется, даже не Грецией, а просто какой-то солнечной атмосферой, аурой. Зрители постепенно погружаются в спектакль, и к концу, во время сиртаки, происходит апогей.
— Вы считаете «Зорбу» балетом для широкой публики? Или всё же это спектакль для «подготовленного» зрителя?
— Раньше, когда меня спрашивали, на какой спектакль стоит пойти в первый раз, если человек не знает, что такое балет, я всегда отправлял людей на «Дон Кихота» или «Спартак», потому что там довольно-таки всё понятно и просто. Но когда я стал частью «Грека Зорбы», то я говорю: «Конечно, идите на него». Здесь понятный сюжет, понятная история, понятная мимика и прекрасная музыка. Этот спектакль, по моему мнению, для массового зрителя, которому всё будет понятно.
«Зорба» — житейская история, и пускай, может, она немного становится мифологичной, но при этом остается доступной для любого зрителя. Именно поэтому спектакль был показан на различных сценах: «Арена ди Верона», где зрительный зал вмещает порядка 12 тысяч, в этом году он будет показан в Пафосе на Кипре, где тоже ожидается порядка трех тысяч зрителей. По всему миру этот спектакль был показан для широкой аудитории, потому что ценители большого искусства найдут то, что они хотят увидеть, а зритель, который не знаком с балетом, влюбится в это искусство благодаря настроению, музыке и сюжету.
— Билеты на спектакль в Казани были распроданы задолго до даты. Как вы думаете, почему история Зорбы так трогает зрителей сегодня, несмотря на её «южную» специфику?
— Почему такой ажиотаж? Спектакль массовый в том плане, что занята вся труппа театра оперы и балета. Массовость всегда даёт восприятие большой чистой энергии. И чаще всего зрители покупают билеты либо оттого, что они знают информацию про спектакль, либо сработало сарафанное радио. И я думаю, что благодаря успеху прошлого года, когда мы показали «Зорбу» на фестивале, посвященном Рудольфу Нуриеву, появился ажиотаж. Конечно, зрители каждый раз, видя это наименование в афише, хотят быстрее купить билеты и увидеть своими глазами, потому что… Это прекрасный, счастливый, добрый спектакль. Да, в нем бывают трагические события, но по большому счету это про синтез одухотворенности, танца, энергии. Зрителю хочется вновь и вновь приходить в театр — по большому счету, это то, что и должно делать такое великое искусство, как балет.
— А вообще, массовость для балета — это хорошо или плохо?
— Бывают разные спектакли: моно — на 3–4 исполнителя, которые при этом могут держать фокус внимания. Конечно, когда есть возможности, как, например, у театра оперы и балета Казани — есть артисты, есть большая труппа, — то, конечно, грешно не использовать такие ресурсы. Поэтому я всегда за масштабные проекты, за масштабные спектакли. Чем больше занято людей, тем больше спектакль работает на зал, на энергию, поэтому масштабные проекты всегда интересно смотреть, на мой взгляд.
— В последнее время всё быстро меняется. А как насчет балета? Видите ли вы какие-нибудь изменения?
— По моим наблюдениям, танец сейчас становится ещё более техничным. Молодые артисты, я в частности, наполняют какие-то вариации классические более техническими элементами, можно сказать, трюковыми. Молодое поколение, которое уже идет за мной, видя развитие, умудряется ещё привнести какие-то технические аспекты. Что касается, например, визуализации сценографических вещей — здесь тоже существует развитие различных контентов, использование искусственного интеллекта.
Но, как показывает практика, при возобновлении каких-то спектаклей, которые уже имеют долгую историю, такие как «Петрушка», «Жар-птица», созданные Михаилом Фокиным, понимаешь, что на любой спектакль найдется свой зритель. И не зря существует такое понятие, как «классический спектакль», который прошел проверку временем. На него люди тоже приходят, им тоже интересно посмотреть. Я сам был недавно свидетелем показа спектакля «Жар-птица». И мне показалось, что она очень интересна для того, чтобы привести детей, которые знают эту сказку, — чтобы они увидели ожившую сказку. Технологии — это прекрасно, здорово, когда они актуальны, здорово, когда они задействованы в спектакле. Но силу режиссуры никто не отменял никогда.
— Некоторые говорят, что балет стал «менее балетом» — смешение жанров, телесность, актуальные темы. Что такое современный балет сегодня?
— Стоит разделить понятие «современный балет». Художники, хореографы, которые делают сейчас спектакли, уже создают современный балет — то есть балет современного времени. Если же мы говорим о современном балете с точки зрения пластической истории, то современный балет — это проверка возможностей своего тела. В него включены и партер на полу, и трюковые элементы, и взаимодействие, как вы правильно сказали, с различными жанрами. Современный балет часто использует драматических актёров, идет использование речи, на сцене может играть живая музыка, применяются какие-то роботизированные механизмы. То есть это постоянное привлечение ещё, скажем, инструментов для захвата фокуса зрителя. Время у нас так устроено, что сейчас необходимо делать всё для того, чтобы зритель каждый раз удивлялся каким-то новым элементам. Поэтому для меня современный балет — это история, рассказанная современными людьми на актуальные темы. Конечно, хочется всегда, чтобы как можно больше создавалось новых произведений.
— Вы чувствуете, что роли стали более психологичными, «актерскими», чем раньше? Или это всегда было в балете, просто сейчас это подчеркивают?
— Если честно, то да, тенденция такая складывается, что если классический балет, который мы берем, времен Юрия Николаевича Григоровича, — это были вызывающе масштабные истории. Но при этом это какая-то фрагментарная история из жизни, которая превращается в целый эпос. Много людей, большие шикарные костюмы, монолитные декорации. Сейчас же фокус немного смещен на внутреннее психологическое состояние героя. Поэтому сегодня мы часто видим современные произведения про какой-то внутренний мир человека. Допустим, когда мы создавали фестиваль «Вечер современной хореографии», я брал за основу врубелевского «Демона». Например, Олег Ивенко, который здесь танцует, брал личность Миллигана. Денис Родькин не так давно выступил в роли Дягилева. Это всегда подбор персонажей с глубоким внутренним миром, глубокими переживаниями, метаниями. То есть то, что можно выразить более пластически, чем просто исполнять классические движения по канону.
— А кто инициатор этой эмоциональности в балете: артист или зритель?
— На мой взгляд, в первую очередь это, конечно, идет от артиста. Он всегда находится в поисках. В поисках различных жанров, в поисках применения своего таланта. По крайней мере, я могу говорить за себя: мне хочется попробовать эту сторону — как работает драматический артист, как работает киноартист. Даже в создании спектакля всегда хочется находить какие-то новые решения, новые идеи — даже с точки зрения хореографии, с точки зрения своего опыта и знаний. Это как новое испытание для себя, для своего организма.
— Готов ли зритель принимать такие эксперименты? Когда Олег Ивенко ставил балет по истории Билли Миллигана, нашлось множество недовольных.
— Мне кажется, суть здесь в следующем: если у Олега, как у художественного руководителя и танцовщика, возникла идея и он стремится реализовать её, пусть даже за счет собственных средств или при поддержке партнеров, то это стоит делать. Важно понимать, что не наступит какой-то идеальный момент, когда все скажут: «Мы готовы! Давайте нам что-то новое!». Это очень долгий процесс воспитания зрителя, чтобы привить ему некий, скажем, новый… не то чтобы вкус — просто показать, что есть что-то другое, есть альтернативное восприятие классических спектаклей.
Поэтому в экспериментах нет ничего плохого, тем более, если это делает свой же выходец. Мне кажется, самое важное — наоборот, поддерживать в таких моментах.
— Есть ли для вас грань, за которой балет перестает быть балетом? Где она проходит — в форме, в идее, в отношении к телу?
— Мне в моей жизни всегда везло на адекватных людей. А если встречались какие-то неадекватные, то мы быстро расходились. В любом случае все те проекты, в которых я участвовал, — это была где-то моя работа. А когда я лично создаю какие-то спектакли, то я, конечно, собираю команду, исходя из своего внутреннего состояния, интуиции. К счастью, интуиция меня пока не подводила. Я всегда стремлюсь найти тонкий, но важный баланс между замыслом режиссера, видением хореографа и тем, что действительно стоит показывать зрителю.
— Может ли сегодняшняя система балетного образования успеть за тем, как быстро меняется сам балет?
— Знаете, мне трудно судить с полной уверенностью, ведь я давно не бывал в наших профильных образовательных учреждениях. Но с приходом нового руководителя — Светланы Юрьевны Захаровой — я замечаю положительные перемены. Она, как выдающаяся балерина с колоссальным сценическим опытом, щедро делится своими знаниями и навыками. Особенно вдохновляет то, как она интегрирует элементы современного танца в традиционную систему классического балетного образования. Я вижу, насколько разнообразен репертуар у студентов — на концертах они исполняют и современные постановки, и произведения классического наследия. Это говорит о стремлении к гармоничному развитию артиста, способного быть гибким и многогранным.
Мне кажется, сейчас многое меняется — по крайней мере, в Москве это особенно заметно. Я искренне рад за ребят: ведь чем больше граней раскрывается в человеке ещё в подростковом, юношеском возрасте, тем легче, богаче и интереснее будет его путь в профессии.
— Если говорить про ваше поступление: это было ваше желание или мечта семьи? Каким вы были тогда — внутренне?
— Моё поступление, наверное, было отчасти спонтанным решением. Я просто занимался в секции балета в родном Одинцово. Мама с соседкой при разговоре узнала о том, что открыт набор в Академию хореографии детей моего года рождения. Так я попал на год подготовительных занятий, после них я сдавал вступительный экзамен и поступил в Академию хореографии. Хотя лет до пятнадцати я вообще не понимал, к чему это всё приведет. А когда уж понял, то, конечно, появилось желание попасть в лучший театр мира.
— А как к вам пришло осознание того, что балет — это ваше?
— Знаете, если честно, мне кажется, что осознание «это моё» до конца так и не пришло. Скорее, я просто понял, насколько мне интересно в этой профессии — искать, чувствовать, передавать. Меня захватывает сам процесс: передача эмоций, погружение во внутренний мир героя. В балете нет слов, и именно это делает всё особенно сложным. Каждое движение, каждый жест, взгляд или поворот головы должны быть настолько точными и искренними, чтобы зритель поверил — не в танцовщика, а в самого персонажа. Именно в этом, мне кажется, и заключается магия балета.
— Как меняется ваше восприятие роли с возрастом и опытом? Есть ли роли, к которым вы возвращаетесь с новым взглядом?
— Это классный процесс, если честно, потому что жизнь не стоит на месте, происходят различные события. И, например, мой Спартак, которого я танцевал лет семь или восемь назад, сейчас уже абсолютно другой человек, персонаж, мужчина. Он более мудрый, более глубокий, нежели мои первые выступления, когда я рьяно, с широко распахнутыми глазами, бежал, призывал. Сейчас это абсолютно другой герой. Он понимающий, где-то уже наперед знающий, чем всё закончится, но при этом человек, который не может предать тех людей, которые в него верили, в его идеалы.
То же самое могу сказать о других ролях. Взять хотя бы Фею Карабос. Я помню, с каким напором, с каким бешеным темпераментом я танцевал эту злую фею. С годами я понял, что необходимо сбавить градус. Здесь нужно быть более раскованным, нужно быть менее зажатым. Это, конечно, опыт, но он складывается из вот этих всех мелочей. И это очень здорово — возвращаться к ролям, которые давно не танцевал, потому что они обрастают всё новыми и новыми деталями. Это всегда здорово.
— Есть ли у вас любимая роль? Или, может, есть персонаж, которого хотелось бы сыграть?
— Наверное, все роли, которые могли случиться в моей жизни, уже случились. У меня несколько любимых персонажей: это Иван Грозный, Спартак, Герман из «Пиковой дамы».
Хочется сделать несколько спектаклей, которые были бы поставлены на меня. При этом чтобы они нашли отклик у зрителя.
— Когда вы ощущаете, что спектакль удался? Это отклик публики, личное ощущение или нечто иное?
— Это сложный вопрос. Мне почти всегда кажется, что я мог бы сыграть ещё лучше. Конечно, овации зрителей — это невероятно приятно. Особенно трогательно, когда публика встает — в такие моменты действительно ощущаешь, что, возможно, что-то получилось, что ты сумел донести то, что хотел.
Но при этом у меня всегда остается какое-то внутреннее ощущение: а вдруг чего-то не хватило? Хочется ещё чуть больше времени на репетиции, ещё глубже погрузиться, добавить какую-то деталь. Наверное, это просто моя внутренняя черта — стремление к тому, что никогда не бывает окончательным.
— Есть ли у вас ритуалы или привычки перед выходом на сцену?
— Нет, у меня нет никаких ритуалов. И, честно говоря, я принципиально против суеверий. Ещё давно я дал себе установку: никаких зависимостей, никаких обязательных действий перед выходом на сцену. Просто потому, что они могут стать психологической ловушкой.
Если, скажем, я не выпью стакан воды в привычное время перед спектаклем, то могу начать зацикливаться: а вдруг что-то не получится именно из-за этого? Это создает ложную привязку к внешним обстоятельствам, которые от меня не зависят. А я привык брать ответственность на себя: если что-то получается или не получается, то это дело именно моих рук и ног.
— Как вы справляетесь с внутренним выгоранием, если оно приходит? Что помогает сохранить живое ощущение от профессии?
— Выгорания есть, были и, наверное, будут. За последние годы я для себя сформулировал важное правило: если это состояние наступает, не нужно корить себя. Главное — честно посмотреть на себя, признаться: «Да, я выгорел». И при этом постараться не замыкаться, не отдаляться от близких. Напротив — стоит открыто сказать тем, кому доверяешь, что ты сейчас чувствуешь.
Дальше важно немного сместить фокус, изменить вектор внимания. Если обстоятельства не позволяют полностью переключиться с работы, например, из-за плотного графика спектаклей, то хотя бы в свободное время нужно находить что-то, что приносит радость. Это может быть что угодно: вкусная еда, воспоминания из детства, поход в кино или даже банальный шопинг.
Лично мне особенно помогают активные действия. Физическая активность — будь то тренажёрный зал, пробежка или водные процедуры — работает лучше всего. Главное — двигаться. Потому что сидеть на диване и думать о том, что ты выгорел, — проверено — не помогает. Сто процентов.
— Вы уже не впервые в Казани. Что в этом городе вас особенно вдохновляет?
— Когда я ехал сюда на поезде, то поймал себя на мысли, что, пускай не обижаются другие города, Казань — это то место после Москвы, в которое хочется возвращаться. Мне здесь нравится аура, нравятся люди, нравится чистота, уют и комфорт города. Когда я сюда приезжаю, меня встречает какая-то теплая атмосфера, доброжелательные люди. Мне просто комфортно в этом городе.
— А как вам казанская публика?
— Шикарная. Она всегда принимает очень тепло, что бы я ни танцевал — будь то «Грек Зорба», «Анютка» или другие спектакли. Каждый раз чувствую, что зал действительно понимает меня, тонко улавливает то, что я хочу передать.
— Что для вас идеальный день в Казани вне сцены — куда бы вы пошли, что бы посмотрели, с кем бы встретились?
— Я всегда стараюсь посещать какие-то новые вкусные заведения. В последний раз, когда я сюда приезжал, друзья возили меня на Волгу — час езды от города. Люблю прогуляться по городу. Думаю, что завтра встану ранним утром — у меня есть желание зафиксировать города, в которых я бываю, ранним утром, когда все ещё спят.
— Если бы у вас была возможность поставить здесь спектакль, в каком бы жанре он был?
— Знаете, чтобы прямо поставить — наверное, здесь за это отвечает Олег Ивенко. Но лично мне очень хотелось бы привезти в Казань свой проект — «Мистерия» — и показать его местному зрителю.
Вчера мы с Олегом как раз разговаривали, и он предложил мне исполнить одну из ролей в спектакле «Тесла». Думаю, это может стать интересным опытом творческого взаимодействия. Самое важное — это ощущение профессионального уважения, дружеской поддержки и открытости между коллегами. В нашей сфере это особенно ценно.
Поэтому, на мой взгляд, идея совместного проекта с Олегом — прекрасная возможность объединить силы и сделать что-то по-настоящему значимое.
— К слову об Олеге. У него есть свой фестиваль современного балета StagePlatforma. Планируете ли вы стать его частью?
— Олег приглашает меня каждый раз, но каждый раз дата попадает на день рождения моего сына. Один раз я должен был приехать, но, к сожалению, тогда очень сильно заболел. Посмотрим, может быть, в ноябре этого года всё случится. Загадывать, как говорится, не люблю. Но помню, что в ноябре у Олега здесь свой фестиваль.