«То, что делал Станиславский и другие, сегодня мы чаще всего узнаем из книг, написанных о книгах

Завлит театра имени Камала Нияз Игламов

Лейсана Набиева — Казань

Творческую лабораторию «Угол» уже вторую неделю подряд посещает театровед, завлит театра имени Камала Нияз Игламов. Это добрая традиция, которая должна продолжиться, — Игламов сеет и пробуждает в слушателе любовь к театру с первых слов.

«Я хотел бы начать с вопросов, потому что часть из вас пришла на меня посмотреть, часть — так, время провести, кого-то действительно заинтересовала тема, хотя тему мы сформулировали не очень вызывающе, чтобы не было аншлагового мероприятия», — начал он. В течение почти двух часов, пока шла лекция, некоторые слушатели покидали зал, вызывая явное раздражение тех, кто оставался, и расстраивая самого Игламова.

Вопросов было немного: «Я бы хотела, чтобы вы рассказали о личностях, которых считаете недооцененными».

«Мне было бы очень интересно, если бы вы рассказали о том, как российский театр и театр постсоветского пространства пережил перестройку и формировался в эпоху рынка, когда финансирование от государства стало меньше. Сказалось ли это на качестве самого театра?»

На этот вопрос Игламов ответил сразу. «Я сегодня, готовясь к лекции, освежая даты, понял, что хочу говорить больше о русском советском и российском театре, потому что мы живем в России, потому что иначе сегодняшняя лекция превратиться в галоп по Европам».

В основном говорил он о режиссере и актере Всеволоде Мейерхольде. К остальным вопросам вернулся в конце лекции — после того, как рассказал о Мейерхольде почти все, что хотел: «На ваш вопрос ответит лучше всего книга Марины Давыдовой »Конец театральной эпохи». Она пишет о театре конца 80-х до начала 2000-х годов, где действительно говорит, что многие ведущие театры начали уделять внимание коммерческой пьесе во многом просто из желания удержать зрителя». В начале 60-х, по его словам, в театр вливали огромные суммы, и никто не был подотчетен, а в начале 90-х произошло обращение к коммерческой пьесе.

«Как великие мэтры друг над другом подшучивали, например, показывали язык, стоя спиной к зрителям?»

Театр — пространство розыгрыша, но подобного рода информацией нас щедро одаривает телевидение, потому что это их формат, им это интересно, сказал Игламов.

У лаборатоии «Угол» небольшой зал, это очень уютное камерное пространство с приглушенным светом (правда, на самого лектора направлены софиты, и Игламов спросил, нельзя ли их выключить; не выключили). Почти все места были заняты, и заняты в основном студентами.

Я буду упоминать [режиссеров Константина] Станиславского, [Владимира] Немировича-Данченко, [Александра] Таирова, продолжал Игламов. О каждом из них можно вести годичный, семестровый спецкурс. Станиславского можно читать студентам пять лет и не уставать: это неисчерпаемая тема. Или Мейерхольд, который пережил столько содержательных этапов, повлиявших на все мировое искусство. Говорить о нем бегло очень сложно, но я попытаюсь…

Игламов несомненно разбирается в теме. Скорее всего, этого нельзя сказать о тех, кто пришел на лекцию — по крайней мере, большинство явно слышали все это если не в первый раз, то около того. Лектор играет фамилиями тех, кто перевернул театральный мир, но никогда не называет имен, говорит без микрофона и слишком быстро, слова доходят иногда нечетко. Говорит, сбиваясь с одного деятеля на другого, речь быстрая, экспрессивная — нужно успеть рассказать историю такого большого — значительного для театра — XX века. Но все равно не успел обо всем, конечно.

Говорить о русском театре лектор решил потому, что тогда, до Второй мировой войны он был самым передовым и самым влиятельным в Европе. Обособленно существовал театр Запада и театр Востока, еще не было сближения и еще не родился Питер Брук. «В западном мире сегодня краеугольная фигура — это Питер Брук, который считает, что есть театр мира, и последняя его постановка Гамлета — постановка, где афроамериканец играет Гамлета, Офелию играет индианка, швед играет Лаэрта, и произведение существует на нескольких языках одновременно».

Считается, что Станиславский — автор некой системы, это 8 томов, студенты читают два из них. Но он ее никогда системой не называет, он просто систематизирует знания. Доразвитие этой системы — заслуга Михаила Чехова.

Распространено мнение, что Мейерхольд ученик Станиславского, но это не так, как актер он ученик Немировича-Данченко. Он уходит в провинцию, в Пензу и другие регионы, и за три года ставит 200 спектаклей: «Вдумайтесь в эту цифру! Режиссеры, у которых есть труппа, режиссеры государственных театров, три в сезон для них — потолок: режиссура — это некий поиск, творческая самореализация».

Вторая мировая война — горе, скорбь, но война чему-то учит, после нее мир стал глобален. «Мы сейчас пожинаем плоды — а зерна были заложены тогда, когда театр военных действий захватил весь мир». И где-нибудь алеутам стало интересно, что творится в Индонезии. Мир стал единым, театр стал единым, и в этом заслуга Мейерхольда.

Мейерхольд — тоже создатель системы, которая называется биомеханика, под которой часто понимается некая хореография. На самом деле, во время первого занятия по биомеханике, он пытался посадить это на ритм произнесения текста. Всем известно, что Станиславский шел изнутри, а Мейерхольд пытался идти от внешнего. Но на самом деле это невозможно в принципе. Невозможно в театре идти от чего-то одного. Любой спектакль — ансамблевое явление, один идет от одного явления, другой — от другого.

Студийную работу возродил он. «Обратите внимание, сколько наглости было у этого человека… Какое-то полное ощущение своей гениальности. Он был гениальный режиссер: вы подумайте, кто назовет театр своим именем, над кем не будут смеяться; над Мейерхольдом не смеялись, никого это не смущало, потому что масштаб фигуры был невероятно велик». Скрывалась его смерть, не афишировалось, потому что враг народа. Были какие-то мощные фигуры, которых нельзя было встроить в сталинский аппарат — они ломали его изнутри. Мейерхольд первый стал копаться в национальных культурах мира, обратился к истории.

Время обратиться к первоисточникам, заключил Игламов: «То, что делал Станиславский и другие, сегодня мы чаще всего узнаем из книг, написанных о книгах, написанных о книгах».